Снова в галерее Ллойда

 

Джон Ревилл, "Дымка"

Год назад я уже писал о своем посещении художественной галереи Ллойда в Пентиктоне, Британская Колумбия. Недавно я снова оказался в этой галерее и на этот раз не только рассматривал картины, но и поговорил с ее директором. Разговор неожиданно помог мне обратить внимание на одну особенность современной живописи, которую раньше я как-то не замечал.

Меня заинтересовало, почему многие художники, представленные в галерее, используют такие яркие, почти кричащие цвета. Некоторые картины буквально светятся неоном.

Ответ директора оказался неожиданным. По ее словам, дело отчасти в... краске! Художники сейчас охотно покупают новые популярные цвета, и именно такие краски стали очень популярны в магазинах художественных материалов. Картины, написанные ими, особенно хорошо смотрятся в темных углах помещения: они словно сами становятся источниками света.

Меня заинтересовало это объяснение, хотя сначала оно показалось мне немного странным. Ведь мы говорим об Оканаганской долине, месте, где солнечного света летом бывает более чем достаточно. Зачем художнику добавлять в картину еще больше яркости?

Но потом я подумал, что картина может оказаться в доме человека, который проведет долгую канадскую зиму совсем в другом климате. И тогда яркая картина действительно может стать своеобразным лекарством от зимней серости. Не в медицинском смысле, конечно, но маленьким искусственным источником света и хорошего настроения в темную, холодную и облачную погоду.

Глядя на картины в галерее, я понял, что яркость здесь вообще не сводится к одному художественному приему. Каждый художник использует цвет по-своему.

Вот, например, пейзаж с виноградниками от Холли Дирланд. В нем нет ничего фантастического: перед нами вполне узнаваемая долина Оканаган: поля, виноградник, горы, огромное голубое небо. Но желтые, оранжевые и охристые цвета поля настолько интенсивны, что обычный солнечный день превращается почти в праздник цвета. Свободные мазки делают изображение живым и спонтанным. Художник как будто не просто изображает солнечный свет, а пытается передать ощущение местного лета.

Другая работа Джона Ревилла производит совершенно иное впечатление. Яблочное дерево на первом плане окрашено в красные и темные тона, а горы вдали - в синие и фиолетовые, и они как бы в голубоватой дымке.  Огромное пространство уходит вдаль, горы постепенно становятся все более бледными и растворяются.

Именно эта дымка неожиданно напомнила мне Оканаган, который я видел совсем недавно. Каждый год мне доводится проезжать по местам, где из-за лесных пожаров воздух наполнен дымом. Далекие горы становятся почти такими же призрачными, как на этой картине: очертания постепенно исчезает, пространство теряет четкость, а привычный пейзаж превращается в какую-то другую реальность.

Конечно, художник вовсе не обязательно имел в виду лесные пожары. Скорее всего, это обычный прием передачи атмосферной перспективы. Но зритель приносит с собой собственный опыт. Еще недавно я увидел бы здесь красивую дымку. Теперь я знаю, как выглядит даль, скрытая настоящим дымом пожаров. Картина остается той же самой, а наше восприятие ее меняется.

Но среди работ в галерее есть и совершенно другие примеры отношения к местному пейзажу. Например, картина Келли Корбетт с перепелкой, сидящей на деревянном столбе.

На первый взгляд здесь почти ничего нет: несколько столбов, проволока, деревянные перекладины и небольшая птица. Цвета тоже совсем не те, что мы видели в ярких пейзажах. Никакого неона: спокойные зеленые, коричневые и серые тона. Но именно эта простота мне и понравилась.

Перепелка оказывается главным героем картины. Она стоит на самом высоком столбе и как будто спокойно наблюдает за окружающим миром. Это не экзотическая, а обычная птица, которую можно встретить по всей Британской Колумбии.

И, кстати, я обратил внимание, что перепела появляются на картинах нескольких местных художников. Возможно, это случайность, но мне кажется, что здесь есть что-то характерное для местного искусства. Художники обращаются не только к «великой природе» окрестностей - прекрасным озерам, живописным холмам, огромным пространствам, но и к природе повседневной: к птицам, деревьям, полям, виноградникам, животным, которых человек действительно видит вокруг себя.

Именно это, пожалуй, и объединяет очень разных художников, представленных в галерее Ллойда, хотя никакого единого «стиля Lloyd Gallery» не существует. Туда интересно ходить и смотреть картины рядом друг с другом. В них один и тот же Оканаган может выглядеть совершенно по-разному.

Художник выбирает из окружающего мира то, что хочет подчеркнуть. Он может сделать солнечный день еще солнечнее, горы еще более фантастическими, даль более загадочной, а маленькую местную птицу главным персонажем картины.

Поэтому современная живопись Оканагана для меня оказалась не столько размышлением о красках, сколько о взгляде. Природа здесь одна и та же. Но художники видят ее по-разному. Зритель же - со своими воспоминаниями, своими путешествиями и даже со своим дымом от лесных пожаров - приходит и начинает видеть в этих картинах что-то уже совсем свое.

Миражи утраченной России в повести А. Куприна "Купол св. Исаакия Далматского"

 

Короткая, но емкая повесть Куприна "Купол святого Исаакия Далматского" превращает военный эпизод наступления белых на Петроград в октябре 1919 года в почти библейскую притчу о надежде, которая оказывается одновременно близкой и недостижимой. Северо-Западная армия белых под руководством Юденича доходит до Пулковских высот, с которых виден золотой купол Исаакиевского собора, но поворачивает и отходит к границе с Эстонией. 

Что это было? Упущенная возможность? Почему?

Возможно, белые были вовсе не в нескольких шагах от победы. Историки, скорее всего, сказали бы, что их положение было гораздо менее благоприятным, чем это кажется из повести. На то было много причин. Белые по непонятной причине не перерезали железную дорогу Москва - Петроград, по которой в Петроград прибывали подкрепления, боеприпасы и командиры. По ней же в Петроград прибыл Троцкий и организовал оборону города. В городе началась срочная мобилизация. Были сформированы новые части, в оборону включились коммунисты, рабочие, курсанты и моряки. 

Далее, у Юденича практически не было резервов. Когда его армия дошла до Пулковских высот, у нее оставалось около 18 тысяч человек. Для штурма огромного города с населением более миллиона этого было явно недостаточно. Даже современники признавали, что наступление носило очень рискованный, почти авантюрный характер. 

Кроме того, союзники не помогли в решающий момент белым. Финляндия в походе не участвовала, а эстонская помощь оказалась гораздо меньшей, чем ожидалось. Эстония уже задумывалась о мирных переговорах с Советской Россией. Наконец, 26 октября 1919 года Красная армия начала наступление. Белые были вынуждены оставить Пулковские высоты, затем Царское Село, Гатчину и отступить к эстонской границе. Вскоре Северо-Западная армия фактически перестала существовать.

Кстати, Куприн утверждает, что жители Петрограда якобы почти единодушно ждали белых и готовились помогать им. Сегодня историки относятся к этому утверждению гораздо осторожнее. Куприн был убежденным сторонником Белого движения и писал книгу уже в эмиграции, поэтому его воспоминания не всегда беспристрастны.

Куприн пишет эту повесть не как военный историк, а как свидетель трагедии. Образ золотого купола Исаакиевского собора превращается у него в символ несбывшейся надежды, в своего рода недосягаемый Град Китеж. Белые видят цель буквально перед собой, но не могут до нее дотянуться. Этот эпизод очень эмоционально сильный!

Исаакиевский собор назван Петром Первым в честь его личного святого преподобного Исаакия Далматского, день памяти которого мы отмечаем в эти выходные. И в этом я вижу гений Петра Первого: посвятить главный собор новой столицы малоизвестному святому. Сегодня же трудно себе представить какое-либо другое посвящение этого великолепного собора! Исаакиевский собор навсегда стал связан не только с православием, сколько с самой идеей Петербурга как имперской столицы. Белые видели не просто храм. Они видели Петербург. Они видели Российскую империю.

Действительно ли белые были в нескольких шагах от победы в октябре 1919 года? Или золотой купол Исаакиевского собора оказался миражом, прекрасным символом России, которую уже невозможно было вернуть? Прошедшее столетие заставляет задуматься о том, что белые увидели мираж. А золотой купол Исаакиевского собора навсегда остался символом великой и прекрасной Российской Империи, которая одновременно была в тот момент такой близкой и такой недостижимой.

До Зоны: почему "Жертвоприношение" можно считать прологом к "Сталкеру"

 

Кадр из финала фильма "Жертвоприношение"

Фильм "Жертвоприношение" (1986) Андрея Тарковского - последний фильм великого режиссера, снятый уже в Швеции и на шведские деньги. Фильм этот во многом пророческий и мрачный. Это своего рода последнее и самое важное послание Тарковского человечеству. Вскоре после выхода фильма он умер. Фильм получил множество престижных наград Каннского фестиваля. Критики оценили этот фильм очень высоко, для неискушенного зрителя этот фильм - довольно сложное испытание, но просмотр его оставляет глубокое впечатление и остатся в памяти надолго. В чем же его пророческая сила и о чем им хотел предупредить человечество уже больной Тарковский? Может ли он быть связан с более ранним фильмом Тарковского "Сталкер"?

Пророчество

Интересно, что фильм вышел в 1986 году, практически одновременно с аварией на Чернобыльской АЭС. Вскоре был также загадочно убит премьер-министр Швеции Улоф Пальме. Википедия сообщает, что его убили через полгода после съемок в 10 метрах от места съемок сцены человеческой паники в фильме.  Конечно, Тарковский не мог знать об этих событиях, но совпадения оказались почти пророческими. 

"Жертвоприношение"

Фильм начинается вполне мирно: солнечный день, у Александра день рождения, семья, дом у моря, странные и забавные соседи, подарки, разговоры. Но затем по радио и телевидению сообщают о чем-то страшном (фильм прямо не сообщает о чем), и зритель понимает, что речь идет о начале мировой войны. Тарковский не называет войну войной, но он мощно показывает ее разрушительное вторжение в человеческое сознание. 

Самая страшная фраза фильма принадлежит Александру. Услышав сообщение, он говорит, что ждал этого всю жизнь. Его жена впадает в истерику, врач всем делает успокоительные уколы. Мы понимаем: жизнь Александра и его семьи и всех остальных уже никогда не будет прежней. Это понимает и сам Александр. Он неистово молится прямо в камеру и обещает, что принесет в жертву самое дорогое, что у него есть, лишь бы привычный мир не исчез. В конце фильма он сжигает свой дом и его увозят санитары, очевидно в психбольницу.

Вся эта история перемежается черно-белыми постапокалиптическими сценами, когда Александр бродит по миру после катастрофы. Эти кадры сняты так, что зритель не всегда понимает: это реальность, сон, видение или духовное переживание. Для Тарковского это обычный прием. В его фильмах внешняя и внутренняя реальность постоянно проникают друг в друга.

Предупреждение Тарковского

Однако, на мой взгляд, самое главное предупреждение Тарковского относится не к ядерному оружию как таковому. Это была бы слишком простая интерпретация столь сложного фильма. Ядерная война у Тарковского это симптом более глубокой болезни цивилизации. Уже в начале фильма почтальон Отто говорит странные вещи о том, что человечество живет неправильно. Александр тоже чувствует духовную пустоту современного мира еще до объявления войны. Поэтому катастрофа становится не случайностью, а закономерным итогом духовного кризиса. Александр ждал ее всю жизнь!

Именно отсюда название фильма: "Жертвоприношение". В своей молитве Александр обещает Богу отказаться от всего, что ему дорого: семьи, дома, даже собственного голоса. В этом смысле фильм гораздо ближе к ветхозаветной истории об Аврааме, который хотел принести в жертву своего сына Исаака, чем к обычному политическому высказыванию против ядерного оружия.

"Жертвоприношение" - пролог к "Сталкеру"?

Этот фильм весь построен на ожидании. Мир еще существует. Дом стоит. Семья жива. Еще можно что-то изменить. Главный вопрос фильма: Что должен сделать человек, чтобы катастрофа не произошла? Ответ Тарковского: жертвовать собой и своим самым дорогим. В этом смысле мне кажется, "Жертвоприношение" перекликается с более ранним фильмом Тарковского "Сталкер" (1979). "Жертвоприношение" это как бы начало истории "Сталкера". Конечно, Тарковский не задумывал эти фильмы как части одной истории. Но если посмотреть их подряд, возникает ощущение, будто они ведут между собой диалог. В "Сталкере" катастрофа уже произошла, Зона существует, и человек в ней не хозяин. Здесь Тарковский как бы продолжает тему глобальной катастрофы и задает такой вопрос: Как жить после того, как мир уже разрушен? Его ответ: искать надежду, не смотря ни на что. Кстати, В "Сталкере" домов уже почти нет. Остались руины, заводы, туннели, вода, подбитые танки. Это словно следующий шаг истории после "Жертвоприношения".

Есть и еще одна важная параллель между этими фильмами. В финале "Сталкера" после изображения всех страшных скитаний по Зоне дочка Сталкера Мартышка силой мысли сдвигает стаканы. В финале «Жертвоприношения» немой мальчик начинает говорить и поливать засохшее дерево. Тарковский снова завершает фильм не отчаянием, а едва заметным чудом. Это знак надежды, знак того, что жизнь может возродиться благодаря терпению и вере.  Получается, что оба фильма, несмотря на апокалиптическую атмосферу, заканчиваются одинаково: не гибелью мира, а рождением надежды. И это, возможно, ключ к пониманию обоих произведений. А главные вопросы этих фильмов - "Что мы готовы отдать, чтобы мир не погиб?" и "Сумеем ли мы сохранить надежду, если мир уже изменился до неузнаваемости?" - звучат сегодня, пожалуй, еще злободневнее, чем в годы холодной войны.