Что объединяет "Солярис" С. Лема и "Пикник на обочине" братьев Стругацких

 

Хотя внешне культовые научно-фантастические произведения "Солярис" Станислава Лема (1961) и "Пикник на обочине" братьев Стругацких (1972) это совершенно разные произведения, они сходятся в двух вещах. Первое: именно по ним решил снять два из своих семи великих фильмов Андрей Тарковский. Второе, они объединены одной фундаментальной мыслью: проблема контакта с Иным в них оказывается не научной, а антропологической и даже духовной. Фильмы Тарковского "Солярис" (1972) и "Сталкер" (1979) очень хорошо иллюстрируют эту фундаментальную мысль.

В классической научной фантастике середины XX века часто присутствовал оптимизм: человечество развивается, выходит в космос и рано или поздно вступает в разумный контакт с другими цивилизациями, от которого обе стороны обогащаются, или начинают воевать друг с другом. Лем и Стругацкие выступают против такого упрощенного взгляда.

В «Солярисе» люди десятилетиями изучают океан планеты, создают целую науку соляристику, но в итоге выясняется, что они почти ничего про Солярис не понимают. Более того, кажется океан вскрывает самые глубокие подавленные пласты человеческой психики и материализует их. Контакт превращается не в диалог с чужим разумом, а в мучительную встречу с самим собой. Все герои "Соляриса" встретив своих "гостей" не рады этому, наоборот, для каждого из них эта встреча очень болезненна, и она скрывается от всех остальных.

Лем даже вкладывает в уста рассказчика Криса Кельвина знаменитую мысль, что люди не ищут другие миры, они ищут зеркала. Это, пожалуй, одна из центральных идей романа "Солярис". В романе Лема человечество мечтает найти во Вселенной свое отражение, а сталкивается с чем-то настолько чуждым, что его невозможно даже описать привычными категориями.

У Стругацких ситуация похожа, хотя подана иначе. Зона в «Пикнике на обочине» тоже является чем-то радикально непонятным. Люди исследуют ее, классифицируют артефакты, строят теории, но всё это напоминает попытки муравьев понять устройство оставленного людьми автомобиля. Мы даже не знаем, были ли Посетители разумными в привычном смысле и замечали ли они человечество вообще. Отсюда знаменитая метафора пикника: пришли, отдохнули, ушли, а мусор остался.

Интересно, что оба произведения подрывают привычное представление о научном прогрессе. В обоих случаях человек сталкивается с пределами собственного познания.

Послание обоих авторов таково: контакт с инопланетянами может оказаться не триумфом человечества, а катастрофой, поскольку сам человек не понимает собственной природы и не познал себя сам. Эту мысль подчеркивает Тарковский, который в своих знаменитых фильмах смещает акцент с космоса и научной фантастики на таинственный и непредсказуемый внутренний мир человека. И Солярис и Зона у него превращаются в пространство духовного суда над человеком, и герои раскрывают свою глубинную внутреннюю суть.

Поэтому неудивительно, что один и тот же режиссер оказался привлечен обоими произведениями. Тарковского интересовал не космос как таковой, а ситуация, в которой человек оказывается лицом к лицу с тайной самого себя. Его вывод: эта тайна превосходит понимание человека.

Я бы даже сказал, что все три произведения - роман Лема, роман Стругацких и фильмы Тарковского - объединяет одна почти библейская мысль: самая страшная и самая важная встреча человека происходит не с инопланетянином, а с правдой о самом себе.

Любопытно и то, что все эти авторы писали в эпоху огромной веры в науку и освоение космоса. На фоне тогдашнего оптимизма их произведения звучали почти еретически: они утверждали, что технический прогресс может опережать нравственное и духовное развитие человека. Поэтому любое великое открытие лишь увеличивает масштаб возможной ошибки. Мы видим, что и «Солярис», и «Пикник на обочине» сегодня кажутся не менее современными, чем полвека назад.

Космические орбиты на марках

 

Многие космические марки 1950–1970-х годов рисуют картину безграничного, почти детского восторга их создателей перед освоением космоса. Мы видим на них спутники, летящие к другим планетам или описывающие орбиты вокруг Земли. Эти марки словно говорят зрителю: посмотрите, на что способен человек сегодня и как далеко он сможет отправиться уже завтра! 

Это была эпоха грандиозных ожиданий и смелых фантазий. Казалось, пройдет совсем немного времени, и художники будут фиксировать на марках орбиты вокруг Юпитера, Сатурна и далеких звезд. 

В 1960-70-х годах космической эры человечество совершило несколько впечатляющих рывков. Автоматические станции достигли Луны, Венеры и Марса. В 1969-м люди высадились на Луне. Некоторые космические аппараты отправились к планетам-гигантам, а станция «Вояджер» в конечном итоге покинула пределы Солнечной системы. 

Однако, время шло, а орбиты превращались из границ познания космоса в околоземную инфраструктуру. Будущее оказалось совсем не таким, каким его представляли художники космической эпохи. Вместо стремительного освоения дальних планет человечество сосредоточилось главным образом на околоземном пространстве. 

На Луну люди больше не летали и не создали там новые поселения. Марсоход Curiosity продолжает бороздить поверхность Марса, присылая потрясающе интересные видеоматериалы, но людей там тоже нет. А Земля превратилась из форпоста освоения космоса в хрупкую голубую каплю на фоне бесконечной и безразличной черной вселенной. 

Это все отразилось на почтовых марках. Полеты вокруг Земли, спутники связи, орбитальные станции и лунные миссии продолжали появляться на них. Но настоящие межпланетные путешествия человека пока остаются достоянием научной фантастики (которая также охотно изображается на марках). Человечество научилось прекрасно работать в ближнем космосе, но так и не смогло освоиться дальше.

Сегодня старые орбитальные марки воспринимаются иначе, чем полвека назад. В них можно увидеть не только торжество науки, но и драматический разрыв между ожиданиями и реальностью. Возможно, именно поэтому орбитальные марки так интересны сегодня. Они сохранили не столько историю космонавтики, сколько историю человеческих надежд. На них запечатлен момент, когда будущее казалось гораздо ближе, чем оказалось на самом деле. 

Смысл орбитальных марок изменился вместе с ходом истории. Изначально они создавались как прославление грядущей космической экспансии, но сегодня всё чаще воспринимаются как размышление о границе между человеческими возможностями и бесконечным масштабом Вселенной.

"Фунты лиха в Париже и Лондоне" Джорджа Оруэлла

 

"Человек - это звучит гордо!" - восклицает босяк Сатин в знаменитой пьесе М. Горького "На дне". Джордж Оруэлл, опубликовавший в 1933 году книгу "Фунты лиха в Париже и Лондоне", рисует совершенно другую картину бедности. Согласно его опыту, нищета уничтожает не только личность, но и волю, достоинство, способность мыслить о высоком, снижая человека до роли работающей машины. Оба эти писателя сами погружались в мир бедности, унижения и социального «дна». Но интонация и антропология у них почти противоположны.

Знаменитая фраза Сатина «Человек - это звучит гордо!» выражает гуманистическую веру. Она означает примерно следующее: человек может быть падшим, пьяным, сломленным, но в нём всё равно есть искра величия. Горький, несмотря на мрак "дна", оставался большим романтиком. Его босяки любят философствовать, мечтать, спорить о правде и свободе. Даже грязь у него иногда выглядит "широкой русской душой" и "вольницей".

Разница в тоне этих писателей может частично объяснится разницей эпох и социального контекста. Горький писал на рубеже XIX–XX веков, когда среди интеллигенции жила вера в «народ», в скрытую силу простого человека. Любой босяк мог восприниматься как носитель подлинности и правды.

Оруэлл опустился на дно Парижа и Лондона в конце 1920-х - начале 1930-х годов. Это уже после Первой Мировой войны, на фоне кризиса индустриального общества, массовой безработицы и механизации труда. Его бедняки это уже не «вольные странники», а люди, перемолотые системой. И сам Оруэлл далек от романтизации нищеты. Он постоянно подчёркивает её грязь, запахи, усталость, голод, унижение, бессмысленность труда.

Я ощущаю гораздо меньше энергии в героях Оруэлла. Их мир это не титаническая борьба, а бесконечное и беспросветное изматывающее истощение. Особенно это видно в его парижских главах: бесконечное мытьё посуды, грязные кухни, бессмысленная работа по 17 часов. Человек в таких условиях просто медленно превращается в скотину. Бедность, которой он был свидетелем, не очищает человека, а часто калечит его, не только физически, но и нравственно.

Сквозь книгу Оруэлла проходит разоблачение лицемерия благополучного общества. Он показывает, как цивилизация, "красивый фасад" держится на огромном количестве невидимого, дешевого и унизительного труда. Его кухни почти напоминают фабрики или даже машинные отделения корабля, где постоянная жара, крики, ругательства, оскорбления, грязь, бесконечная спешка, отсутствие сна, полное обезличивание работников. 

Ресторанные кухни у Оруэлла выглядят почти как промышленный ад. В каком-то смысле это уже зародыш тем будущего романа 1984, где человек превращается в функцию; красивый язык прикрывает неприглядную реальность; внешний порядок скрывает внутреннюю жестокость. Только в «Фунтах лиха» это ещё не тоталитарное государство, а обычный капиталистический быт большого города.

Оруэлл замечает, что общество может романтизировать "мозолистые руки" в искусстве ровно до тех пор, пока не сталкивается с бедностью непосредственно. Смотреть на босяка в литературе или на картине это одно. Видеть человека, плохо одетого, дурно пахнущего, страдающего от зависимости и спящего возле супермаркета, это совсем другое. 

"Свобода вне системы", иногда воспеваемая современной культурой, это часто красивая оболочка очень горькой таблетки!

О повести Трейси Шевалье «Девушка с жемчужной серёжкой»

 

Иоганн Вермеер "Девушка с жемчужной сережкой", 1665,
Музей "Маурицхёйст", Гаага

В поиске новых литературных имен прочитал недавно короткую повесть американской писательницы Трейси Шевалье "Девушка с жемчужной сережкой" и был приятно удивлен. Повесть оказалась весьма увлекательной и насыщенной любопытными бытовыми деталями жизни служанки в богатом доме художника Вермеера в голландском городе Дельфте 17 века. На мой взгляд история эта не просто хорошо выдуманная версия жизни девушки, изображенной на знаменитой картине. На самом деле Шевалье предлагает читателю своеобразный пересмотр самого мифа о художнике-гении, как о творце-одиночке.

В центре повести находится 17-летняя девушка Грета, бедная служанка, поступающая на работу в дом Иоганна Вермеера в Дельфте XVII века. Грета хорошая служанка, она молчит, незаметно и много работает, не вмешивается в дела хозяев. Однако у Греты есть особенность: она хорошо чувствует прекрасное. В результате она оказывается человеком, без которого эта знаменитая картина словно бы не смогла родиться.

Шевалье с самого начала подчеркивает необычность Греты через её восприятие мира. Она замечает сочетания цветов, обращает внимание на свет, интуитивно чувствует гармонию предметов. Там, где другие видят обычную кухню или беспорядок мастерской, Грета видит композицию. Именно это постепенно сближает её с Вермеером, который видит и ценит тонкость и чувствительность Греты.

Особенно важно, что в романе Грета не просто становится моделью художника. Шевалье осторожно делает её скрытым соучастником творческого процесса. Девушка помогает готовить краски, понимает значение света, а в кульминационный момент именно она подсказывает образ с жемчужной серёжкой, деталью, ставшей главным символом картины.

В этом эпизоде особенно ясно проявляется авторская идея. Шевалье подводит читателя к такой мысли: великое искусство никогда не возникает в полной изоляции. Даже за образом «одинокого гения» скрываются люди, чьё присутствие влияет на творчество, хотя история обычно не замечает их. Такой подход фактически меняет традиционный взгляд на гениального художника. Это уже не сверхчеловек, у которого есть необходимый для гения фон: слуги, жёны, модели, заказчики. В повести Шевалье служанка становится художественным партнером, который способен увидеть важнейший художественный момент даже раньше самого мастера.

Любопытно само место книги в литературе. Роман Шевалье можно назвать современным примером экфрасиса, жанра, в котором литература обращается к произведению искусства и пытается раскрыть его внутренний смысл. Однако «Девушка с жемчужной серёжкой» идёт дальше простого описания картины. Это уже то, что можно назвать art fiction:  художественная проза, создающая целый мир вокруг реального произведения искусства. В этом мире рождается история, характеры, напряжение, скрытая драма. 

При этом Шевалье избегает грубой модернизации персонажа. Грета это не современная феминистка, случайно оказавшаяся в XVII веке. Она остаётся необразованной, зависимой, осторожной, социально уязвимой. Она страдает от зависти других слуг и от врагов в семье Вермеера. Она постоянно вынуждена молчать и скрывать свои чувства. Но её внутренняя свобода выглядит убедительно. Её сила проявляется в том, что даже как незаметная служанка внутри она способна сохранить собственный мир и независимость.

После чтения книги мне уже трудно смотреть на картину Вермеера как на просто музейный экспонат. Лицо девушки начинает восприниматься иначе: в её взгляде видится ум, скрытая тревога, внутренняя жизнь. Литература словно «населяет» живописный образ человеческой судьбой.

Интересно, что искусствоведы часто отмечают необычность взгляда девушки: она не выглядит покорной или безличной, какой могла бы быть служанка или модель. На самом деле никто не знает кого изобразил Вермеер, и картина не дает ключа к пониманию ее роли в мире художника. В её лице есть одновременно открытость и настороженность, близость и дистанция. Именно эта загадочная психологическая глубина позволила Шевалье превратить знаменитый музейный портрет в историю о человеке, который остался невидимым для истории, но оказался необходим для рождения великого искусства.

Православная вера и советский человек в повестях Владимира Тендрякова

 

Одной из сфер моих интересов является история православного христианства в годы СССР. Я уже писал на эту тему немного в статье "Религиозное почитание царя Николая II и его семьи в советской России (к годовщине канонизации Николая Второго Московским патриархатом в 2000 году)"

В этой статье хочу продолжить эту тему и порассуждать об "анти-религиозных" произведениях известного советского автора Владимира Тендрякова. В 1950-60-х годах Тендряков написал три повести, которые я недавно прочитал и хочу обсудить в этой статье. Повести эти "Чудотворная" (1958), "Чрезвычайное" (1961) и "Апостольская командировка" (1969).

Для начала пара слов об авторе. Владимир Федорович Тендряков (1923-1984) родился и жил до войны в родной деревне Макаровская Вологодской области. После войны он решил стать писателем, поступил в Литературный институт в Москву и начал печатать первые рассказы. Популярность пришла к нему в 1954 году после публикации повести "Не ко двору" в журнале "Новый мир". До начала 1970-х он был одним из самых популярных советских писателей. Пик его популярности пришелся на время хрущевской "оттепели" (1954-1964), когда одновременно происходило несколько важных процессов в СССР. Во-первых, это конечно, развенчание "культа личности" Сталина. Эта тема отразилась в таких произведениях Тендрякова, как "Кончина" и "Свидание с Нефертити". Во-вторых, это новые гонения на религию, когда закрывались и уничтожались многие церкви.

Анти-религиозные произведения Тендрякова

В 1964 году Тендряков вошел в редколлегию журнала "Наука и религия", так что о религии и о православии в СССР он знал непонаслышке. Он был одним из тех, кто объяснял народу, особенно интеллигенции, почему верить в Бога неправильно и плохо, а для этого он был весьма подкован в теологических вопросах. Часть своей логики он развил в своих "анти-религиозных" произведениях, где рассмотрел разные аспекты популярности религии в деревне и в столице в те годы. 

В повести "Чудотворная" он рассказывает историю деревенского подростка Родьки Гуляева, который случайно нашел старинную икону, явно спрятанную от большевиков во время гонений на религию 1920-30 годов. На Родьку обрушивается неожиданная и весьма для него нежеланная слава. Со всего округа в его деревню начинают съезжаться алкоголики, инвалиды, больные и другие "непутевые" люди, ища его благословения и заступничества перед Богом. Школьные друзья начинают издеваться над Родькой и избегать его. В результате с подростком случается нервный срыв, во время которого он разрубает икону топором.

В повести "Чрезвычайное" директор сельской школы Анатолий Матвеевич узнает о том, что одна из учениц старшеклассница Тося Лубкова уверовала и стала ходить в церковь. Начинается неформальное расследование этого "чрезвычайного случая". Расследование выходит на совершенно неожиданного человека, учителя физики и математики, который верует и держит дома иконы. Учитель до сих пор учил хорошо и на него никогда не было жалоб, только разве что на школьных собраниях он был неактивен. Директор Анатолий Матвеевич решает дать учителю шанс доработать два года до пенсии, но из-за давления других учителей, учитель физики уходит из школы раньше, не доработав до пенсии.

В повести "Апостольская командировка" сотрудник некоего московского научного журнала Юрий Андреевич вдруг "нашел Бога" и в результате сбежал в деревню из столицы, от работы и от семьи (жены Инги с маленьким ребенком). Объясняет он свое решение сбежать от жены с ребеноком тем, что единственной альтернативой для него в свете открывшейся истины было только броситься под электричку. В деревне он устраивается на тяжелую ручную работу, учится управляться с лопатой и ломом, встречается с деревенскими жителями и местным попом отцом Владимиром, молодым и выпивающим парнем, выпускником Семинарии. В повести много размышлений о границах науки, о вере, о ее роли в жизни. В результате всех встреч и дум, деревня не принимает Юрия Андреевича и он возвращается к жене с ребенком.

Таким образом, эти три повести образуют почти трилогию о разных типах религиозности в СССР: 1) народное чудо и массовая вера («Чудотворная»), 2) конфликт веры и советской системы («Чрезвычайное»), 3) интеллектуальный и экзистенциальный поиск («Апостольская командировка»). То есть Тендряков как будто исследует религию на трех уровнях: народ, институты, интеллигенция.

Комсомольская Пасха, 1920-е годы

Мне кажется, что все три повести Тендрякова интересны сегодня не столько как образцы советской "анти-религиозной" литературы, сколько как свидетельства того, насколько болезненными и деформированными стали отношения между людьми в обществе, где религия воспринималась как нечто недопустимое. Тендряков, вероятно, хотел показать вред религии для советского человека, однако его произведения одновременно показывают и другое: как сама борьба с религией постепенно расчеловечивала людей, приучая их смотреть на чужую веру не как на часть внутренней жизни человека, а как на угрозу, как на "неправильность", которую необходимо исправить или уничтожить.

"Чрезвычайное"

Особенно ярко это проявляется в повести "Чрезвычайное". Само название уже звучит показательно. Вера школьницы воспринимается окружающими не как личный выбор или семейная традиция, а как чрезвычайное происшествие, почти как авария в системе. При этом ни сама Тося Лубкова, ни учитель физики не делают ничего плохого. Учитель много лет честно работает в школе, хорошо преподает свой предмет, не конфликтует с коллегами и не пытается никого обратить в свою веру. Единственное его "преступление" заключается в том, что он тайно хранит дома иконы и продолжает верить в Бога.

Именно это производит особенно тяжелое впечатление. Советская система в изображении Тендрякова требует от людей вмешательства не в поступки человека, а в его внутренний мир. Хороший учитель вдруг оказывается "неправильным" не из-за своей работы, не из-за отношения к ученикам, а исключительно из-за своих убеждений. Причем особенно страшно то, что окружающие не выглядят чудовищами. Директор школы Анатолий Матвеевич даже пытается проявить мягкость и мудрость, дать учителю доработать до пенсии. Но сама атмосфера в коллективе уже такова, что существование верующего человека воспринимается как нечто недопустимое. Получается парадоксальная и очень тревожная ситуация: нормальные, в целом добрые люди начинают участвовать в несправедливых гонениях почти автоматически, потому что само общество задает им такую моральную цель. 

Еще одна интересная линия это отношение государства к религии как к «чрезвычайному происшествию». Название «Чрезвычайное» работает здесь почти символически. В повести очень хорошо чувствуется атмосфера, когда вера воспринимается не как личный выбор, а как поломка системы, идеологическая авария, чрезвычайное обстоятельство. И особенно важно то, что верующий - учитель физики. Этот момент разрушает советский миф о том, что «образованный человек не может верить». У Тендрякова, который долгое время жил в деревне, верующий это не безумец и не мошенник, а хороший профессионал и тихий человек.

"Чудотворная"

Не менее трагична и повесть "Чудотворная". Родька Гуляев вовсе не религиозный фанатик и не будущий проповедник. Он случайно находит старую икону и внезапно оказывается в центре внимания окружающих. На него начинают смотреть как на посредника между людьми и Богом. И здесь особенно важно, кто именно приходит к Родьке: инвалиды войны, алкоголики, больные, несчастные, люди с разрушенными судьбами. Это не торжествующая и уверенная в себе религиозность, а скорее отчаянная попытка людей найти хоть какую-то надежду и утешение.

Однако реакция окружающего Родьку общества оказывается удивительно жестокой. Вместо сочувствия Родька сталкивается с насмешками, давлением, неприятием. Его школьные товарищи начинают избегать его, словно он стал носителем чего-то постыдного и опасного. В результате нервного срыва мальчик разрубает икону топором. Эта сцена производит особенно тяжелое впечатление именно потому, что Родька - не злодей, но такова сила общественного давления, что для него остается один выбор: либо утопиться, либо взять в руки топор. Родька уничтожает икону не как убежденный борец с религией, а как подросток, которого окружающая среда поставила в невыносимое положение. Поразительно, что весь этот "тугой узел" эмоций возникает всего лишь из-за иконы!

"Апостольская командировка"

Наконец, в "Апостольской командировке" Тендряков показывает уже кризис советской интеллигенции. Интеллигент Юрий Андреевич приходит к вере не через традицию и не через церковную жизнь, а через глубокий внутренний надлом. Его слова о том, что альтернативой вере для него было бы "броситься под электричку", звучат как признание человека, потерявшего смысл жизни. 

Но особенно важно, что даже этот религиозный поиск оказывается в советской системе искаженным. Юрий Андреевич фактически бежит от собственной семьи, от жены и маленького ребенка, прикрывая свое бегство высокими духовными рассуждениями. И при этом Тендряков не дает герою стать «новым святым». Деревня его не принимает. Это очень советский и очень трагический момент: герой оказывается чужим и миру веры, и миру советской цивилизации.

В этом отношении Тендряков оказывается гораздо честнее многих советских авторов. Он показывает, что духовно больным может быть не только атеистическое общество, но и сам религиозный поиск человека, выросшего внутри этого общества. Юрий Андреевич не становится ни святым, ни нравственно более зрелым человеком. Напротив, его вера смешивается с эгоизмом, растерянностью и неспособностью нести ответственность за близких. И все же сама причина этого кризиса, возможно, заключается именно в той духовной пустоте, в которой жили многие советские люди, лишенные нормальной религиозной и культурной традиции.

Выводы: Кризис и расчеловечивание советского общества

Именно поэтому сегодня повести Тендрякова читаются совсем не так, как, вероятно, ожидалось в 1950-60-е годы. Вместо убедительного разоблачения религии современный читатель скорее видит в них атмосферу подозрительности, нетерпимости, страха перед чужой внутренней свободой, постепенного разрушения нормальных человеческих отношений. Вера в этих произведениях оказывается не главной угрозой советскому обществу. Гораздо более опасной выглядит сама привычка смотреть на человека прежде всего через призму его идеологической "правильности". 

Тендряков очень хорошо понимает силу веры и знает, что верующие это не просто идиоты. Его проза постоянно показывает, что религия отвечает на какие-то реальные человеческие потребности, которые советская система закрыть не умеет. И борется советская идеология не просто с "суевериями", а с реальной, старинной традицией. 

Анти-религиозная литература Тендрякова таким образом фиксирует духовный вакуум самого советского общества. Она неожиданно стала документом эпохи, в котором борьба с верой постепенно расчеловечивала само общество, желающее бороться уже не с верой, а с инакомыслием и с внутренней свободой человека.

Общее и разное в фантастике Стругацких и Лю Цысиня

 

На первый взгляд кажется, что советские фантасты братья Стругацкие и китайский писатель Лю Цысинь пишут о разном. У первых - социальная философия, моральный выбор, судьба интеллигенции. У второго - космос, физика, столкновение цивилизаций.

Однако я считаю, что в их творчестве есть глубокое родство: они последовательно разрушают привычное представление о человеке как о центре мира, как о гарантированно разумном существе, и о том, что наше выживание обязательно.

Потеря центрального положения

В «Пикнике на обочине» человечество оказывается всего лишь побочным эффектом чужого присутствия, как мусор, оставшийся после краткого визита более развитых существ. В «Проблеме трех тел» масштаб расширяется: Земля это лишь одна из множества цивилизаций, причём уязвимая и потенциально обречённая.

Это не просто художественный приём, а философское послание: человек больше не является мерой всех вещей.

Пределы познания

Оба автора подрывают веру в безграничность человеческого разума. У Стругацких мир регулярно выходит за пределы объяснимого: Зона, загадочные явления, странные эксперименты. У Лю Цысиня сама наука начинает давать сбои, а Вселенная предстает как система, не обязанная быть понятной.

Общее ощущение от этих авторов - отсутствие утешения. У человека нет гарантии прогресса, нет гарантии справедливости, нет уверенности, что разум победит. Вселенная и история оказываются равнодушными к человеческим ожиданиям.

Общество как угроза знанию

Здесь сходство становится особенно ощутимым. Стругацкие, творившие в СССР, показывают общества, которые подавляют развитие и искажают истину. Лю Цысинь обращается к историческому опыту Китая, где Культурная революция разрушает научную среду и подрывает доверие к знанию.

В обоих случаях становится ясно: опасность для разума исходит не только извне, но и изнутри человеческого общества.

Оптимистический призыв Лю Цысиня

Несмотря на холодный и тревожный взгляд на космос и человека, в прозе Лю Цысиня можно увидеть скрытый, но настойчивый призыв. Это призыв беречь Землю, не только как природную среду, но как редкое пространство стабильности. В его книгах особенно остро ощущается ценность того, что он называет «Эрой порядка»: периода, когда человечество живет без экзистенциальной угрозы и может позволить себе культуру, науку, внутренние споры.

Контакт с иным разумом в этой перспективе перестает быть романтической мечтой и превращается в риск, последствия которого могут оказаться необратимыми. Космос у Лю Цысиня это не место для наивного оптимизма, а "темный лес", где любое неосторожное действие может привести к катастрофе. На Земле тоже немало искусственных проблем: пестициды, вымирание видов, вырубка лесов и т.д.

Таким образом, за внешним пессимизмом скрывается довольно трезвый и даже консервативный вывод: ценность уже существующего мира недооценена, стремление к неизвестному может обернуться утратой того, что мы имеем, и мы сами часто рубим сук, на котором сидим.

Итог

Стругацкие и Лю Цысинь по-разному говорят об одном и том же: о хрупкости человеческого разума и положения человека в мире. Первые показывают, как человек разрушает собственные основания. Второй - как сама Вселенная может оказаться равнодушной и чужой к этим основаниям.

И в этом двойном взгляде рождается важное понимание: человеку важно побыстрее разобраться со своими проблемами (экологией, войнами и т.д.), потому что у нас могут возникнуть такие  неожиданные экзистенциальные опасности, о которых мы и не подозревали, и с которыми мы можем и не справиться.

О методе Юваля Ноя Харари и его книге "Нексус: Краткая история информационных сетей от Каменного века до ИИ"

 

Книга "Нексус: краткая история информационных сетей от Каменного века до ИИ" Юваля Ноя Харари - чтение очень умное, хотя и весьма доступное. Нексус это фонтан информации, который надо в себя еще долго впитывать после ее прочтения. Я думаю, что этот труд Харари стоит читать как источник идей, а не окончательных выводов. Сам же Харари так и напрашивается на роль интеллектуального провокатора, нежели гуру, то есть автора, который не даёт готовых ответов, но настойчиво подталкивает читателя к формулированию собственных. Книга производит сильное впечатление, но в то же время рождает некоторые сомнения в ее аргументах, и я бы хотел разобраться почему.

Сильные стороны метода Харари

Читая Нексус я все время ловил себя на мысли о том, сколько времени автор мне экономит предоставляя через свою книгу доступ к множеству кейсов. Откуда бы я например узнал о законах Ирана в отношении ношения хиджабов или о системе социального ранжирования в Китае? У Харари это и многое другое изложено очень кратко и доступно. Он проделал огромную работу по отбору и синтезу материала, фактически беря на себя то, что потребовало бы от читателя десятков часов самостоятельного поиска. За это я ему благодарен!

Харари показывает связи, которые неочевидны, превращая "информационный шум" в картину. Таким был например его анализ исторической деятельности Наполеона в смысле достижения им своих планов. Наполеон был очень эффективным руководителем, но в результате его деятельности европейская политика поменялась противоположно его планам: страны, которые должны были быть завоеванными, стали независимыми, российский поход полностью провалился, хотя вроде бы это была победа и т.д. 

Харари использует этот пример для доказательства мысли о невозможности достичь максимальной полезности ИИ. Он утверждает, что всегда будут неожиданные последствия. Эта мысль в приложении к суперэффективности компьютеров ставит вопросы об опасности буквального и безграничного выполнения плохо продуманных команд. Ведь если дать системе идеальную информацию, мгновенное управление и максимальную эффективность, то последствия постановки неточной цели для всего мира могут быть ужасны. В таком контексте даже гипотеза Бострома о превращении всей Вселенной в скрепки перестаёт казаться абсурдной.

Этот пример говорит еще об одной сильной стороне метода Харари: он умеет ставить большие вопросы о власти информации, о будущем технологий, о природе истины. Современность дает уже много примеров для приложения вопросов и предупреждений Харари. Эпидемия ковида, президентство Трампа, войны, глобальные проблемы - все эти и другие явления можно рассмотреть критически.

Слабые стороны метода Харари

Метод Юваля Ноя Харари имеет и очевидные ограничения. Во многом они являются продолжением его сильных сторон.

Харари ограничен объёмом книги и вынужден отбирать кейсы, тем самым экономя читателю время. Однако именно этот отбор формирует и саму картину, которую мы видим: значительная часть контекста неизбежно остаётся за пределами повествования. В результате сложные явления упрощаются, нюансы теряются, а реальность приобретает более стройный и цельный вид, чем она есть на самом деле. Это создаёт риск так называемого «черри-пикинга», т.е. отбора фактов под уже выбранную интерпретацию.

Другим слабым местом является исходная мировоззренческая позиция автора. Харари последовательно придерживается атеистического подхода и рассматривает религии как социальные конструкции, выполняющие функцию поддержания порядка и координации общества (наряду с такими «интерсубъективными реальностями», как деньги, государства и права человека). По его логике, люди объединяются не столько вокруг истины, сколько вокруг убедительных и разделяемых историй. Эта линия рассуждений была подробно разработана им ещё в его знаменитой книге "Sapiens: Краткая история человечества".

Следует признать, что в этом подходе есть значительная объяснительная сила. Харари убедительно показывает, как коллективные верования могут функционировать и мобилизовать общества. История XX века, включая такие явления, как фашизм и культ личности Сталина, действительно демонстрирует, насколько мощными могут быть подобные системы.

Однако сведение сложных процессов, таких как религия, к инструменту угнетения или контроля, неубедительно. Например, неверен приведенный им пример канонизации Церковью Первого Послания Апостола Павла к Тимофею, где женщинам запрещается учить мужчин. Апостол Павел не разрешает женщинам быть духовными лидерами (1 Тим. 2:8-15), но нельзя обвинять эту библейскую книгу в том, что из-за нее исторически женщин угнетали. Харари возможно верит в великое могущество Библии, но на самом деле ее воздействие на людей не такое уж сильное. Например, Библия призывает к тому, чтобы мы "возлюбили своих врагов", но такого в истории человечества мы не наблюдаем!

А то что Харари атеист, так это ведь тоже вера, только другого типа. Современная наука не доказывает со 100-процентной уверенностью ни что Бог есть, ни что Бога нет. В этом смысле и религиозная, и атеистическая позиции опираются на определённые исходные допущения. Игнорирование этой симметрии может создавать впечатление, что атеистическая позиция является правильной, нейтральной и научной, хотя на самом деле это не так.

Вывод

Сказать про Харари, что он просто популяризует науку было бы тоже упрощением. У него есть особый метод, который соединяет в себе анализ научных данных, исторических примеров и философские обобщения, превращая их в цельный и убедительный рассказ. Этим он образовывает читателя и возбуждает его критическое мышление.

Его сила - в способности анализировать большое количество данных, упрощать сложное, выявлять связи и формулировать большие вопросы. Именно благодаря этому книги вроде "Нексус: Краткая история информационных сетей" находят отклик у широкой аудитории. Харари действительно помогает читателю сориентироваться в мире идей, предлагая своего рода «карту» современной реальности.

Однако та же способность к обобщению становится и источником ограничений. Упрощение неизбежно ведёт к потере нюансов, а анализ может подменяться интерпретацией. Лежащая в основе его работ мировоззренческая рамка задаёт определённый угол зрения, который не всегда проговаривается явно, и может подорвать доверие к его выводам. Обсуждение отдельных важных текстов требует гораздо более широкого исторического и богословского контекста, чем тот, который обычно допускает формат популярной книги. Без этого возникает риск приписать этим текстам или традициям последствия, которые не вытекают из них напрямую.

В конечном счёте ценность метода Харари зависит от того, как мы его используем. Если воспринимать его книгу как источник окончательных выводов, есть риск принять за истину то, что является лишь одной из возможных интерпретаций. Но если читать ее как приглашение к размышлению, как набор идей и интеллектуальных провокаций, то она становятся мощным инструментом для прояснения собственной позиции.

В этом смысле Харари - не столько умный учитель, сколько интересный, стимулирующий  собеседник. И, возможно, именно в этом заключается главная сила его метода.