"Зеркало" А. Тарковского и "Феномен Пруста"

 

Эффект мадленки

Фильм Андрея Тарковского "Зеркало" (1975) поначалу производит впечатление хаотической смеси детских воспоминаний, снов, стихов, хроники войны, бессвязных разговоров, красивых среднерусских пейзажей. Сюжета нет даже близко. Что этим фильмом хотел сказать автор? Почему фильм считается шедевром? Что сегодня мы можем сказать по поводу творческого метода Тарковского в этом фильме?

Мне кажется, что ключ к пониманию этого фильма нужно искать в романе Марселя Пруста "В поисках утраченного времени". Есть там знаменитый эпизод, когда герой окунает в чай пирожное, знаменитую мадленку. Его вкус неожиданно возвращает героя в далекое детство. 

Этот эпизод стал настолько известен, что сегодня психологи говорят о «феномене Пруста», неожиданном возвращении воспоминаний благодаря случайному чувственному ощущению.

Именно этот феномен, производящий "эффект мадленки", кстати очень вкусного пирожного, как мне кажется, лежит в основе "Зеркала". 

Известно, что Тарковский написал сценарий этого фильма на основе воспоминаний своего детства. А в фильме он пытается показать, как работает память, когда перебирает эти воспоминания. 

И действительно, мы редко вспоминаем прошлое последовательно. Обычно все происходит совсем иначе. Внезапный запах нагретой солнцем травы возвращает нас в деревню, шум летнего дождя напоминает школьные каникулы, чей-то голос напоминает человека, которого давно нет. Наша память живет не событиями, а ощущениями. Поэтому в фильме так много того, что сначала кажется хаотическим: то ветер проходит по высокой траве, то вода течет по полу, то горит огонь, то мать поправляет волосы, и т.д. и т.п.

Сюжетно в фильме ничего не происходит. Но именно эти образы становятся кинематографическими «мадленками». Они пробуждают память, которая вдруг начинает говорить как заика в знаменитом прологе фильма.

У Пруста роль проводника в прошлое играет вкус. У Тарковского это стихии природы: ветер, вода, огонь, свет, дождь, человеческий голос, которые он передает кинематографически.

Зеркало

Просматривая этот фильм, я поймал себя на том, что постепенно он перестает быть воспоминанием самого Тарковского. Он становится моим воспоминанием, моим зеркалом.

Не случайно многие люди после просмотра начинают рассказывать вовсе не о фильме. Они вспоминают свою жизнь. Кажется, будто режиссер каким-то образом заставил работать уже не свою, а нашу память. В этом смысле название фильма оказывается удивительно точным. «Зеркало» отражает не только жизнь своего автора. Оно отражает каждого зрителя.

Поэтому этот фильм сложно пересказать или понять. Его нужно пережить. И тогда может быть фильм станет мадленкой для зрителя. 

Идеализация

А теперь я посмею покритиковать Тарковского. Мне кажется, что в своем фильме Тарковский несколько идеализирует собственное детство. Хотя это вполне закономерно. Если «Зеркало» построено по принципу прустовской мадленки, то память здесь не может быть беспристрастным свидетелем. Она всегда избирательна. Это нормально, но это надо иметь в виду, когда смотришь этот фильм. А то может показаться, что довоенное детство автора было каким-то "золотым веком", полным приятных тайн и красивых видов.

Например, такой почти бытовой штрих заставил меня улыбнуться: герои фильма подолгу бродят по летнему лесу, лежат в высокой траве, идут через поля, беседуют о скрытой жизни растений и других высоких материях, но их словно не замечают ни комары, ни слепни, ни прочие неизбежные спутники среднерусского лета. Конечно, дело здесь не в насекомых. Просто память хранит не все подряд. Она отбирает то, что оказалось по-настоящему важным для человека, оставляя за кадром множество мелких неудобств, когда-то бывших неотъемлемой частью жизни.

В этом смысле «Зеркало» это не документальная реконструкция предвоенного детства, а его поэтическое воспоминание.

Любопытно сравнить фильм Тарковского с детскими рассказами Виктора Астафьева. У Астафьева то же предвоенное детство предстает гораздо более суровым и материально ощутимым. Его деревенские герои с ужасом вспоминают коллективизацию, живут среди бедности, тяжелого труда, голода, холода и постоянных бытовых тягот. Это не значит, что один из авторов говорит правду, а другой ошибается. Скорее, они по-разному понимают саму природу памяти. Для Астафьева воспоминание сохраняет шероховатость реальной жизни. Для Тарковского память превращает прожитое в поэзию, оставляя прежде всего свет, ветер, воду и лица близких людей.

Холодная Вселенная Лю Цысиня

 

Трилогию китайского фантаста Лю Цысиня "Воспоминания о прошлом Земли" часто советуют тем, кому нравятся книги Энди Вейра ("Проект Конец Света" и т.д.). Между книгами этих авторов действительно есть много общего, особенно их приверженность к "жесткой" научной фантастике. Иначе говоря, они пишут о науке честно и используют ее не как фон действия, а как настоящий двигатель сюжета. 

Однако роль науки у этих двух авторов различна. У Энди Вейра герои выживают с помощью науки. У Лю Цысиня наука помогает понять героям, насколько человек и все его представления о мире уязвимы. Для передачи этой мысли Лю Цысинь использует не только физику, но и драматическую историю Китая в 20-м веке.

Историческая драма

В романах Лю Цысиня довольно быстро становится ясно: перед нами не просто научная загадка, а попытка осмыслить более глубокие и тревожные вещи, прежде всего, опыт исторической травмы и его последствия для цивилизации.

Одной из ключевых особенностей трилогии является то, что её фундамент заложен в событиях Культурной революции в Китае. Это не экзотический декоративный фон и не историческая справка «для атмосферы», а отправная точка для формирования мировоззрения героев. Вся 5000-летняя история Китая выкинута на свалку за какие-то пару лет - и все для того, чтобы создать "новое общество", а иначе говоря, новую тиранию.

Показанное автором разрушение научной среды, преследование интеллектуалов и подмена истины идеологией имеют далеко идущие последствия. В мире, где знание оказывается уязвимым, а истина зависимой от идеологической повестки дня, формируется особый тип сознания: недоверчивый, разочарованный, склонный к радикальным выводам. 

Отсюда возникает напряжение, пронизывающее весь роман: можно ли доверять знанию, истине, если общество способно в любой момент превратить его в инструмент порабощения или просто отказаться от него? Однако истина не поддается пересмотру: попытки заменить её интерпретациями, удобными для момента, лишь отдаляют, но не отменяют встречу с реальностью, и тем болезненнее она оказывается.

И тогда возникает тревожная мысль: если человечество не способно сохранить истину и гуманизм в своей стране или на своей планете, может ли оно вообще претендовать на особое место во Вселенной? Может мы действительно всего навсего лишь разумные "жуки", как презрительно в романе "Проблема трех тел" отзываются о человечестве трисоляриане?

"Жесткая" и мрачная фантастика Лю Цысиня

На этом фоне особенно интересно проявляется еще одна черта прозы Лю Цысиня: его приверженность «жесткой» научной фантастике. Обычно это определение относится к использованию точных наук в сюжете. У Лю Цысиня есть много физики, но история у него также становится "жесткой".

С одной стороны, автор внимательно относится к научным идеям, стремится к логичности и внутренней последовательности. Его мир строится на попытке отобразить Вселенную и ее физические законы. Читатель может много узнать про теорию относительности и теорию Большого Взрыва из книг Лю Цысиня.

Но при этом эта практичность лишена оптимизма Энди Вейра. У Лю Цысиня наука не гарантирует ничего надежного. Научное знание здесь открывает не упорядоченный и дружелюбный космос, а реальность, в которой человек не занимает центрального положения; законы природы могут быть равнодушны или даже враждебны; развитие цивилизации не означает безопасности человека. Этому во многом способствовал исторический контекст Культурной революции.

Это создает эффект «Холодной» Вселенной: читатель не получает утешения, а сталкивается с вероятностью того, что Вселенная фундаментально чужда человеческим ожиданиям.

"Проблема трех тел"

«Проблема трех тел» это не просто роман о контакте с чем-то неизвестным. Это книга о том, как историческая травма может изменить само представление человека о разуме, истине и своем месте во Вселенной.

Культурная революция в ней это не эпизод прошлого, а ключ к пониманию настоящего и будущего. А «жесткая» научная фантастика становится не источником уверенности, а инструментом для постановки неудобных вопросов о доверии к истине.

В результате возникает редкое сочетание: научная строгость, историческая конкретность и философская тревога. И именно это делает прозу Лю Цысиня столь уникальной и важной сегодня.

Неохотный герой нашего времени: о фильме "Project Hail Mary"

 

Феноменальный успех фильма Project Hail Mary, говорит о том, что это не просто очередная удачная научная фантастика о спасении Земли. Я его посмотрел, и фильм, что называется, попадает "в нерв". Мне кажется причина этого попадания заключается в образе главного героя, учителя физики Райланда Грейса, который отправляется к далеким звездам, чтобы спасти Землю. Райланд Грейс, прекрасно и убедительно сыгранный Раяном Гослингом, это очень типичный современный человек, который понимает, что мир нуждается в спасении, но до последнего избегает ответственности и решительных действий.

Райленд Грейс - герой "неохотный " (reluctant hero). Он не стремится к подвигу, не ищет опасности и не считает себя избранным. Напротив, он сомневается, боится и пытается всячески уклониться от миссии. В этом смысле он удивительно узнаваем: это человек нашего времени - образованный, рефлексирующий, но не готовый жертвовать собой.

Мир, в котором всегда есть «кто-то другой»

Ключевой конфликт фильма очень понятен сегодня в мире, который полон глобальных рисков и опасностей, но также имеет сильных игроков и мощные международные союзы, развитые технологии и экспертные системы. Все эти "подушки безопасности" создают иллюзию, что даже когда все очень плохо, всегда есть кто-то другой, кто справится.

Ответственность в современном мире оказывается распределённой, а значит, фактически ничьей. Каждый игрок может позволить себе отступить на шаг назад, рассчитывая, что вперёд выйдет кто-то более подготовленный, сильный, готовый к жертвам и трудностям.

Когда исчезает возможность отступить

Ситуация Грейса значительно упрощена: весь экипаж погибает, и он остаётся один. В этот момент исчезает главное оправдание бездействия, возможность переложить ответственность. И именно это упрощает его выбор. Фильм как будто проводит мысленный эксперимент: что произойдёт с современным человеком, если у него не останется ни одной лазейки? 

Ответ оказывается неожиданно оптимистичным: человек действует. Точно также и мы начинаем действовать, если кто-то на улице падает, хватаясь за сердце, и рядом никого нет. Мы скорее всего поможем ему, может против своей воли и планов, может ругаясь и проклиная все на свете, но большинство не пройдет мимо, а хотя бы вызовет скорую. В такие моменты исчезает главное алиби бездействия: ожидание, что кто-то другой возьмёт ситуацию на себя. И тогда человек делает шаг вперёд.

От выполнения миссии к выбору

Однако настоящий героизм Грейса проявляется позже. Когда его основная задача, спасение Земли, уже практически решена, перед ним возникает новый выбор. Он может вернуться домой с выполненной миссией и быть героем всю жизнь. Но он решает рискнуть ради чужого мира, ради друга.

Здесь исчезает давление обстоятельств и появляется свобода выбора. А вместе с ней и подлинный героизм. Иными словами, героизм начинается не там, где «некому кроме тебя», а там, где можно не делать, но ты всё равно делаешь.

Отложенные решения

Фильм точно отражает важную черту современного общества: склонность откладывать важные решения до последнего момента. Пока ситуация терпима решения откладываются, риски игнорируются, ответственность передаётся другим.

Но существует момент, когда мы способны на быстрые, решительные и даже самоотверженные действия. Проблема в том, что этот момент можно ждать долго,  и подобное откладывание происходит за счет чьих-то серьезных жертв. Чаще всего этот момент действия означает серьезный кризис.

Оптимизм и тревога

В этом - двойственность фильма. С одной стороны, он утверждает, что в человеке есть готовность к правильному поступку. С другой - задаёт тревожный вопрос: не слишком ли поздно мы начинаем действовать?

В мире, где важные решения откладываются «на потом», будь то в политике, экологии или социальной сфере, ставка на последний момент может оказаться опасной.

Фильм "Project Hail Mary" не даёт простых ответов, но формулирует важный принцип: мы готовы к подвигам, но предпочитаем тянуть до последнего в надежде, что "все обойдется как-нибудь само". Возможно, главный вопрос, который фильм оставляет зрителю, звучит так: обязательно ли ждать кризиса, чтобы спасти мир? Ведь кризис может застать врасплох, и мы можем уже не успеть спасти даже себя, не то что мир!